Жаркий летний вечер обволакивает город, и воздух в подъезде девятиэтажки густой, как сироп, пропитанный запахами жареной картошки, дешёвого табака и чего-то ещё — чего-то кислого, застарелого, что висит между стенами уже годами. Лифт на первом этаже открывает свои металлические челюсти с ленивым скрипом, будто нехотя принимая новых пассажиров. Внутри кабина освещена тусклым жёлтым светом аварийной лампочки, отбрасывающей длинные, дрожащие тени на обшарпанные стены. Пол покрыт тонким слоем пыли, а в углу, у самой двери, темнеет свежая лужа — кто-то не успел, или не захотел дожидаться туалета.
Оксана, женщина под пятьдесят, с волосатой родинкой над верхней губой и руками, привыкшими таскать тяжёлые сумки, входит первой, ведя за собой дочь. Её платье в цветочек, выгоревшее на солнце, обтягивает плотное тело, а сандали шлёпают по линолеуму с влажным чавканьем. За ней, пригибая голову, как будто боясь задеть потолок, протискивается Лиза — девятнадцатилетняя дочка, высокая и худющая, с лопатками, торчащими сквозь тонкую майку, и волосами, собранными в неаккуратный хвост. Её лицо бледное, под глазами тёмные полукружия, а пальцы нервно сжимают и разжимают ремешок сумки. Она переминается с ноги на ногу, колени слегка согнуты, будто готовится к прыжку.
В кабине уже стоят двое. Варя, женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой «под мальчика» и глазами, которые кажутся слишком большими для её худого лица. Она одета в строгую блузку с длинными рукавами, несмотря на жару, а на шее висит тонкая серебряная цепочка с крестиком . Рядом с ней — её дочь Саша, двадцатилетняя девушка с круглыми щеками и губами, всегда слегка приоткрытыми, будто она вот-вот что-то скажет. Её волосы, светлые и пушистые, собраны в высокий пучок, а на ногах — белые кроссовки, чистые, будто их только что вынули из коробки. Она держит в руках телефон, пальцы скользят по экрану, но взгляд рассеянный, будто мысли где-то далеко.
Двери лифта начинают закрываться с громким металлическим лязгом, но внезапно Лиза выдавливает из себя сдавленный звук, похожий на хныканье, и прижимает руку к низу живота. Её ногти впиваются в ткань майки, тянут её вниз, будто пытаются хоть как-то облегчить давление.
— Мам, я не могу… — её голос дрожит, как струна, натянутая до предела. — Срочно.
Оксана оборачивается к ней, брови сошлись на переносице, но в глазах нет ни капли сочувствия, только расчёт. Она окидывает взглядом кабину, затем останавливается на Варе и Саше. Губы её шевелятся, будто она прикидывает что-то про себя, а потом медленно, почти ласково, кладет руку дочери на плечо.
— Терпи, — говорит она, но тон её не терпит возражений. — Здесь негде.
Лиза кусает губу, её дыхание становится частым, прерывистым. Она снова сгибается пополам, пальцы цепляются за материнское платье, будто тонет и пытается ухватиться за спасательный круг.
— Мам, правда не могу… — её голос переходит в хрип. — Он застрял
Только теперь Оксана понимает, что лифт не движется. Кнопки на панели горят тусклым светом, но двери не открываются, а вентиляция лишь слабо гудит, гоняя по кабине спёртый воздух, насыщенный запахом мочи и пота. Она нажимает на кнопку «Вызов диспетчера», но ответом ей становится только тишина.
Варя наблюдает за ними из-под полуприкрытых век, её пальцы бессознательно перебирают бусины на цепочке. Саша наконец поднимает глаза от телефона, её взгляд скользит по Лизе, задерживается на её согнувшейся фигуре, на том, как она прижимает бёдра друг к другу.
— Что случилось? — спрашивает Саша, и её голос звучит слишком громко в тесной кабине.
— Лифт застрял, — бурчит Оксана, не отводя взгляда от дочери. — А у неё… проблемы.
Лиза стонет, её тело сотрясает дрожь. Она прижимается спиной к холодной металлической стене, будто пытается раствориться в ней.
— Мам, пожалуйста… — её голос ломается. — Я не выдержу.
Оксана медленно поворачивается к Варе. Её губы растягиваются в подобии улыбки, но глаза остаются холодными, расчётливыми.
— У вас дочь, — говорит она, кивая в сторону Саши. — Она же добрая девушка. Может, поможет?
Варя моргает, её пальцы замирают на крестике.
— В каком смысле… помочь?
Оксана делает шаг вперёд, её сандалии шлёпают по мокрому полу. Она наклоняется чуть ближе, голос её становится тише, доверительно, как будто она делится секретом.
— Ну… — она делает паузу, будто подбирая слова. — Ваша дочка наверное от такой жеойной жары сильно пить хочет. А моей срочно нужно… ну, вы понимаете.
Саша поднимает голову, её глаза расширяются. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого только сглатывает, её гортань дергается.
— Вы что, серьёзно? — Варя наконец находит голос. Её пальцы сжимаются в кулаки.
— А что такого? — Оксана пожимает плечами. — Это же не навсегда. Просто… временное решение. Ваша дочь же не из брезгливых, да? — она бросает взгляд на Сашу, оценивающий, почти хищный. — И Лиза так мучается. Видите же.
Лиза снова стонет, её тело сгибается ещё сильнее, колени уже почти касаются пола. Она хватает мать за руку, ногти впиваются в кожу.
— Мам, быстро…
— Ну же, — Оксана снова обращается к Варе, её голос становится мягче, убедительнее. — Это же не больно. Просто… необычно немного. Зато как облегчение будет. Для всех.
Варя смотрит на Сашу. Та отводит взгляд, её щеки краснеют, пальцы судорожно сжимают телефон. Она открывает рот, потом закрывает, будто пытается сказать что-то, но слова застревают в горле.
— Я… я не знаю… — Варя качает головой, но её голос уже не такой твёрдый, как раньше. — Это же… это не нормально.
— Нормально, не нормально… — Оксана машет рукой. — Когда человек страдает, не до нормальности. Вы же тоже мать. Вы должны понимать.
Она делает ещё один шаг вперёд, её тень падает на Сашу. Девушка съёживается, прижимается к стене, будто пытается стать меньше, незаметнее.
— Саш, милая, — Оксана говорит уже прямо ей. — Ты же добрая девушка. Помоги Лизе. Это же не сложно. Просто открой ротик, встань на коленки… и пусть она сделает свои дела. Всё быстро, никто даже не заметит.
Саша сглатывает, её глаза блестят. Она выглядит так, будто её только что ударили.
— Я… я не могу…
— Конечно, можешь, — Оксана улыбается, но её улыбка не достигает глаз. — Все могут, если захотят. А ты же хочешь помочь, правда? Ты на вид, такая добрая девушка.
Лиза снова издаёт звук, на этот раз громче, отчаяннее. Её тело сотрясает судорога, она хватается за живот, будто пытается удержать что-то внутри.
— Мам, умоляю…
Варя смотрит на дочку, потом на Лизу, потом снова на Сашу. Её губы шепчут что-то про себя, пальцы снова начинают перебирать бусины. Она дышит часто, грудь поднимается и опускается под тканью блузки.
— Это же временно, — повторяет Оксана, её голос теперь почти ласковый. — Просто пока лифт не починят. А то ведь беда будет — представьте, если она здесь, на глазах у всех… испачкается. Вам же не хочется, чтобы вы и ваша дочь видела такое?
Саша смотрит на мать, её нижняя губа дрожит. Она медленно опускается на корточки, её колени касаются мокрого пола. Её руки трясутся.
— Мам… — её голос едва слышен.
Варя не отвечает. Она просто смотрит. Её взгляд переходит с Оксаны на Лизу, которая теперь почти плачет, её тело сотрясают спазмы. Потом снова на Сашу.
Ну же, — шепчет Оксана. — Это же правильно. Это же милосердие.
Саша закрывает глаза. Её челюсть напрягается, потом медленно расслабляется. Она открывает рот.
И в этот момент лифт вдруг дёргается, лампочка над головой мигает, и где-то вдали раздаётся глухой стук — будто кто-то бьёт по металлу. Все замирают. Лиза задыхается от облегчения, её пальцы разжимаются.
Но буквально проходит меньше пяти секунд, и лифт снова останавливается, девушки внутри железного ящика пригнулись, Саша уже думающая о спасении мрачнеет на глазах.
Оксана делает шаг вперёд, её тени падают на Сашу, присевшую на корточки. Воздух в лифте кажется ещё более спёртым, тяжёлым. Оксана не отводит взгляд от Вари, её голос низкий, пронизывающий, словно ржавое лезвие.
— Заставь её— шепчет она, наклоняясь ближе к матери Саши. — Посмотри на мою девочку. Ей плохо. Твоя дочь здоровая, сильная, добрая. Она же создана для помощи.
Варя вздрагивает, пальцы судорожно сжимают серебряный крестик на шее. Она смотрит на дочь, на её напряжённую спину, на дрожащие плечи. Саша стоит на корточках, её колени вжимаются в грязный, мокрый пол лифта. Рот приоткрыт, губы дрожат, глаза плотно сжаты, словно она пытается исчезнуть, провалиться сквозь землю.
— Это грех… — тихо выдыхает Варя, но в голосе нет былой твёрдости, только растерянность и страх перед этой женщиной, стоящей над ней.
— Грех — это дать человеку страдать, когда ты можешь предотвратить это, — отрезает Оксана. Она кладет руку на плечо Вари, пальцы впиваются в ткань блузки. — Командуй ей. Или ты хочешь, чтобы Лиза описалась здесь, на пол, и мы все тонули в этой вонючей жиже?
Лиза сзади сдавленно стонет, её тело изгибается, руки вцепились в низ живота. Она уже не может стоять прямо, её колени подгибаются.
Саша слышит этот разговор, каждое слово обжигает. Девушка больше не хочет это терпеть, единственное её желание чтобы это безобразие побыстрее прекратилось и делает первый шаг вперёд. Она медленно меняет позу. С сильным, видимым нежеланием она опускает руки за спину на пол, ладони ложатся на холодный, липкий кафель рядом с лужей . Она переносит вес тела на руки, выпрямляя спину. Это движение делает её похожей на готовящееся к прыжку животное, но она не прыгает, она застывает.
Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, Саша запрокидывает голову назад. Шея вытягивается, становится тонкой и уязвимой. Потные светлые волосы, выбившиеся из пучка, липнут к вискам. Она открывает рот шире, челюсти напрягаются, создавая влажную, тёмную пещеру. Глотка судорожно двигается. Она не смотрит ни на кого, её взгляд устремлён в тусклую лампочку на потолке, единственную точку света в этом замкнутом металлическом ящике.
— Хорошая девочка, — одобрительно говорит Оксана, поворачиваясь к дочери. — Лиза, иди. Не жди.
Лиза, словно сомнамбула, делает шаг к Саше. Её лицо искажено смесью стыда и невыносимого давления внизу живота. Она стоит над Сашей, раздвигая ноги. Тонкая ткань её шортов натягивается.
Оксана помогает дочери. Она с силой тянет вниз шорты и бельё Лизы, обнажая бледные бедра и треугольник волос. Лиза вздрагивает от прикосновения холодного воздуха к коже, но не сопротивляется. Она шагает ближе, пока её ноги не оказываются по обе стороны от головы Саши.
— Садись, как на стульчик, — командует Оксана. — Полностью
Лиза медленно опускается. Её колени сгибаются, и она опускает свой вес вниз. Бёдра касаются плеч Саши. Лиза находит опору, ставит ноги на колени Саши, плотно прижимая их к полу, фиксируя девушку в этой позе. Саша вздрагивает под этой тяжестью, её руки дрожат, но она держит вес, не давая голове упасть.
Лиза опускается ниже, и её промежность касается лица Саши. Тёплая, влажная плоть прижимается к открытым губам. Нос Саши упирается в лобковую кость Лизы, подбородок — в область ануса. Лиза усаживается окончательно, полностью закрывая лицо Саши собой. Она сидит на ней уверенно, как на удобном кресле, перенося центр тяжести на голову девушки под собой.
Саша издает глухой звук, который заглушается плотью Лизы. Её дыхание сбивается, воздух поступает с трудом, пропитываясь резким, кислым запахом возбуждённой и испуганной женщины. Мир для Саши сужается до темноты под телом Лизы, до ощущения тепла и веса, давящего на череп.
Оксана стоит сбоку, скрестив руки на груди. Её глаза блестят, наблюдая за этой картиной. Она видит, как дрожит Саша, как напряжены мышцы Лизы, как неестественно эта сцена выглядит в тусклом свете аварийной лампы
Варя отшатнулась к стене лифта. Её лицо бледное, губы сжаты до синевы. Она смотрит на дочь, чей лицо скрыто под чужим задом, чьи руки упираются в грязный пол. Желудок Вари сжимается от тошноты, от осознания того, во что превратилась её дочь, что она делает, что с ней делают. Это омерзительно, это противоестественно, но она стоит молча, прижавшись к холодным перилам, не в силах вымолвить ни слова.
Лиза сидит неподвижно, тяжело дыша. Её мышцы живота сокращаются. Она чувствует, как мочевой пузырь давит, требуя выхода. Она готова писать. Вся её внутренняя борьба подавлена физической необходимостью и присутствием матери, которая смотрит на неё с ожиданием. Она расслабляет сфинктер, чувствуя, как горячий струя готова хлынуть вниз, прямо в открытый рот Саши.
Варя и Оксана наблюдают за этим. Варе это омерзительно до глубины души, она закрывает глаза на секунду, надеясь проснуться, но открывает их снова, видя ту же картину. Оксану же это очень заводит. Её дыхание учащается, щёки заливаются румянцем. Она видит не просто акт физиологии, а акт полного подчинения, унижения одной девушки ради комфорта другой, и власть, которую она держит в руках, заставляя это происходить.
Лиза подаётся вперёд, вдавливая бёдра в лицо Саши, и медленно, упрямо ёрзает — туда-сюда, туда-сюда — размазывая жаркую влажность по её рту и подбородку. Промежность ложится плотнее, тяжестью и мягкостью накрывая раскрытые губы Саши, и Саша открывает рот ещё шире, до хруста в челюсти, до натяжения уголков губ, и обхватывает ртом киску Лизы целиком — губы смыкаются кольцом, прижимаются, как присоски, и между ними не остаётся зазора, ни щёлочки, ни прохода для воздуха. Только плоть к плоти. Лиза чувствует это присасывание — горячее, влажное, вибрирующее от сдавленного дыхания Саши — и её пальцы впиваются в собственные колени, ногти оставляют белые следы на коже.
Саша открывает глаза.
Лиза тоже открывает.
Их взгляды встречаются — сверху вниз и снизу вверх — в тусклом дрожащем свете аварийной лампы. Глаза Лизы мокрые, воспалённые, зрачки расширены до предела, и в них плещется что-то, чему она не может дать имя — не стыд, не страх, что-то жадное и обнажённое. Саша смотрит на неё снизу, и её взгляд — тёмный, неподвижный, с приопущенными веками — держит Лизу, как крючок держит рыбу. Лиза не отводит глаз. Не может. Не хочет. Её дыхание рвётся толчками, грудь ходит под рубашкой, и она ёрзает снова — уже не для позы, а потому что не может не двигаться, потому что присасывающий рот Саши тянет из неё что-то глубже, чем мочу.
И тогда сфинктер Лизы разжимается.
Первая струя ударяет резко, с силой — тонкая, горячая, бьёт в нёбо, стекает по корню языка, заполняет горло Саши. Саша дёргается — рефлекторно, всем телом — но Лиза прижимается сильнее, бёдрами вжимаясь в её лицо, и руки Лизы скользят назад, хватая Сашу за затылок, прижимая её голову к себе, не давая отстраниться. Вторая струя идёт гуще, ровнее, тёплая солоноватая жидкость заливает рот Саши, и Саша глотает — судорожно, с видимым усилием, кадык дёргается вверх-вниз, вверх-вниз. Горло работает. Она пьёт.
Лиза смотрит ей в глаза и видит, как веки Саши подрагивают, как ноздри раздуваются, пытаясь втянуть воздух мимо забитого рта, как пальцы Саши впиваются в мокрый пол лифта, скользя по металлу. Струя не ослабевает — Лиза терпела так долго, что мочевой пузырь опорожняется с напором, с силой, с облегчением, от которого у Лизы подкашиваются ноги и вырывается тихий, тонкий стон — не от стыда, а от физиологического выброса, от давления, от того, как горячая жидкость проходит через неё и уходит в чужое горло. Саша глотает снова. И снова. Щёки её надуваются и опадают. Губы, сомкнутые вокруг киски Лизы, белеют от напряжения, но не размыкаются — ни на миллиметр.
Варя стоит у стены, прижавшись спиной к холодному металлу. Её руки сжаты в кулаки, серебряный крестик впивается в ладонь. Она смотрит — не может не смотреть — на то, как лицо её дочери скрыто под чужими бёдрами, как горло Саши работает, глотая, глотая, глотая, и по её щекам текут слёзы, но она не издаёт ни звука, только губы шевелятся, складывая слова молитвы, которая не складывается. Аварийная лампа мигает, и в её рваном свете Варя видит — или ей кажется, что видит — как по подбородку Саши стекает тонкая прозрачная струйка, утечка, которую не успевает перехватить сжатый рот. Саша давится, но не отстраняется.
Оксана стоит в стороне, скрестив руки на груди, и её дыхание учащается с каждым глотком, который делает Саша. Она не отрывает взгляда от места соединения — от бёдер её дочери, от губ Саши, от того, как мышцы Лизы расслабляются по мере опустошения, как её тело обмякает, оседает, и последний ручеёк становится слабым, прерывистым. Лиза выдыхает — длинно, дрожаще — и её пальцы разжимаются на затылке Саши. Саша не двигается. Её рот всё ещё сомкнут вокруг киски Лизы, и она смотрит вверх — на Лизу, в её глаза, и Лиза смотрит вниз, и между ними проходит что-то, чему нет названия в этом лифте, в этой жаре, в этом запахе аммиака и пота.
Струя иссякает. Последние капли. Саша глотает в последний раз — медленно, с видимым усилием — и её губы разжимаются, оставляя мокрый след на коже Лизы. Она опускает голову, кашляет — сухо, хрипло — и вытирает рот тыльной стороной ладони. Лиза поднимается на непослушных ногах, её колени дрожат, и она отступает на шаг, натягивая шорты мокрыми пальцами.
Тишина в лифте — не тишина, а отсутствие струи, пауза между ударами сердца.
Оксана делает шаг вперёд. Её взгляд — прищуренный, блестящий — скользит по лицу Саши: по мокрым губам, по влажному подбородку, по раздутым ноздрям. Она проводит языком по нижней губе — медленно, как пробуя вкус, которого ещё нет. Потом наклоняется к уху Лизы и говорит тихо, но в тишине лифта каждое слово слышно отчётливо:
«У меня тоже живот болит, Лизонька. Я тоже хочу писать».
Лиза поворачивает голову, глядя на мать. Варя вздрагивает у стены. Саша, всё ещё стоящая на четвереньках, поднимает лицо — мокрое, покрасневшее, с прилипшими к вискам волосами — и смотрит на Оксану. Оксана встречает её взгляд и не моргает. Её пальцы расправляют подол цветастого платья, и она переступает с ноги на ногу — лёгкое, почти незаметное движение, но в нём читается всё: и давление в низу живота, и ожидание, и голод, который не имеет ничего общего с жаждой.
Прислано: MidnightNarrator
